invirostov (invirostov) wrote,
invirostov
invirostov

Утопические настроения в советской поэзии первых послереволюционных лет. Часть I: Блок и Есенин



Сразу оговорюсь, что под утопией я пониманию вовсе не бессмысленные фантазии. Утопия - это и мечта о лучшей справедливой жизни, и мысли по реализации этой мечты, и это, в конце концов, моторчик исторического развития. Более подробно своё понимание утопии я изложила тут: жизнь без утопии
Ну а теперь перехожу к рассмотрению утопических настроений в советской поэзии 20-х годов.



Революция – это всегда глубокие социальные, политические и духовные потрясения общества, время надежд и разочарований. Это ураган, сметающий старый мир во имя нового. Каким он будет, этот новый мир? Политики видят его по-своему, поэты по-своему. Социальные утопии порождают волну поэтических утопий. И всегда жизнь вносит свои коррективы в мечты политиков и поэтов.
Не была исключением и русская революция 1917 года. Каждый поэт на свой манер прощался со старым миром, каждый рисовал свои утопические картины грядущего. Утопии богостроительства, космизма, новокрестьянские утопии, технократические и партократические утопии – вот далеко не полный спектр поэтических утопий первых послереволюционных лет.
Некоторые поэты принимали революцию безоговорочно и оставались ей верны, другие колебались, третьи не принимали совсем. Но все хотели для России блага и все мечтали, что её будущее будет радостнее прошлого и настоящего.

Свой краткий обзор советской поэзии первых послереволюционных лет я начинаю с Блока – поэта, который является своеобразным мостиком между двумя мирами. Его творчество, с одной стороны, принадлежит старой дореволюционной России, в то же время, открывает страницу новой русской поэзии.
Как известно, отношение Блока к Октябрьской революции было сложным. Было искреннее и во многом наивное очарование, было и болезненное разочарование. Собственно, к послереволюционному творчеству поэта принадлежат всего два произведения: стихотворение «Скифы» и поэма «Двенадцать».
В «Скифах» Россия видится Блоку глобальным миротворцем, которая веками «держала щит меж двух враждебных рас – монголов и Европы» и которая, взывая «на братский пир труда и мира» умоляет старый мир, полыхающий в пожаре Первой Мировой войны, опомниться. В этом блоковском «скифстве» вечная русская утопия исключительности России, её мессианской роли в мире. Но ведь и утопическая мечта большевиков о мировой революции, в которой России суждено сыграть главную роль, выступить объединительницей народов под идеей нового, справедливого мироустройства – это вариация всё той же мессианской идеи. Блок разглядел у большевиков именно эту мечту справедливости и мессианства, и, в отличие от многих поэтов своего круга, принял Октябрьскую революцию.

В поэме «Двенадцать», на первый взгляд, мало утопии. Блок очень реалистично рисует мрачную картину Петрограда начала 1918 года: ветер, снег, проклинающие большевиков прохожие, идущий по городу революционный патруль, состоящий из люмпенов, которые «ко всему готовы, ничего не жаль». Но город условен: в его образе как будто сосредоточились все мировые беды. А в идущем патруле – надежда на избавление. Не зря поэма заканчивается строчками, до сих пор вызывающими горячие споры: «В белом венчике из роз впереди Иисус Христос». Впереди Христос, а позади ковыляет «старый мир, как пес паршивый» - как отчетливо тут видно свойственное всем утопиям противопоставление действительности и идеала. Пусть сегодня революционеры-люмпены порочны (ведь они дети старого мира), и сам мир пока порочен, но победившая революция изменит и мир и этих людей, которых, как бы ни были они порочны, ведет за собой сам Христос в некое благое царство. Именно это будущее благое царство оправдывает в настоящем всё и заставляет отказываться от прошлого, как от паршивого пса. И это тоже характерная черта утопий: отбрасывать старый мир полностью, не пытаясь что-то реформировать в нем.
Очень скоро Блок разочаруется в Революции. Он, вроде бы так хорошо понимающий, что новый мир не приходит по усыпанной розами ковровой дорожке, всё же не мог смириться с этим. Гражданская война принесла много крови и насилия – слишком много для его ранимой души.

Еще один поэт, у которого было сложное отношение к революции и поэзия которого пронизана утопическими настроениями – это Сергей Есенин. Несмотря на то, что Есенин и Блок выходцы из разных социальных слоев (Блок - дворянин, Есенин - крестьянин), их многое роднит: оба видели ореол святости над Россией, оба понимали неизбежность прихода нового мира и оба так боялись, что с этим приходом ореол будет разрушен.
Как и Блок, Есенин сначала принял революцию с восторгом, с надеждой на наступление общечеловеческого счастья. В его стихах 18-19 гг. звучат нотки космизма. Революция происходит и на земле и на небесах:

Листьями звезды льются
В реки на наших полях.
Да здравствует революция
На земле и на небесах!...
("Небесный барабанщик")

И даже сама природа выступает на стороне революции:
Крути свирепей, непогода.
Смывай с несчастного народа
Позор острогов и церквей.
(из поэмы «Гуляй-поле»)


Но, как писал сам поэт, он принял революцию «по-своему, с крестьянским уклоном». Есенин мечтает об иллюзорном крестьянском царстве, о вселенском вертограде, «где люди блаженно и мудро будут хороводно отдыхать под тенистыми ветвями одного преогромнейшего древа, имя которому социализм, или рай…»
В дальнейшем оптимизм Есенина начинает угасать. Поэт видит, что дорогая ему Русь уходит и на смену «голубой» Руси приходит Русь «железная», в которой, как ему кажется, для него нет места.

Я человек не новый!
Что скрывать?
Остался в прошлом я одной ногою,
Стремясь догнать стальную рать,
Скольжу и падаю другою.
(из стихотворения «Русь уходящая»)


И он пытается сохранить для себя прежнюю Русь, удержать её в кулаке, а она просачивается у него меж пальцев, но он снова и снова ловит её, сжимая слабеющий кулак. И тут уже противопоставление между новым и старым миром подспудно делается в пользу старого, утопия начинает носить ретроспективный характер.

Есенин не одинок в своих надеждах и опасениях: те же утопии крестьянского рая, хилиастического Царства Божьего на земле в сочетании со страхом перед надвигающейся машинной цивилизацией звучали в творчестве других поэтов новокрестьянского направления - Николая Клюева, Сергея Клычкова, Петра Орешина и др.
И, когда наступает разочарование в «крестьянском» социализме, рождается утопия анархии, бродяжничества. И тут не просто невозможность обрести себя в новом мире - тут всегдашняя жажда степной вольницы без конца и без края, желание хлебнуть темной бунтарской воды.

Нет любви ни к деревне, ни к городу,
Как же смог я её пронести?
Брошу всё, отращу себе бороду,
И бродягой пойду по Руси
Позабуду поэмы и книги,
Перекину за плечи суму,
Потому что в степях забулдыге
Ветер больше поет, чем кому.


При чтении этих строк вспоминается другой автор из другого времени – Достоевский. У Достоевского в «Бесах» Степан Трофимович Верховенский уходит из Скворешников с тросточкой и саквояжем куда глаза глядят... и погибает. Так и Есенин шел по жизни куда глаза глядят в утопических поисках то крестьянского рая, а то просто вольного степного ветра, одинаково поющего любому, кто захочет слушать эту песню. Пожалуй, эта утопия вольницы, наряду с мечтой о вселенской справедливости и особенной роли России, является одной из главных для русского человека: ей заражен и русский крестьянин, и русский купец, и русский дворянин. Революция лишь резче обозначила все эти давние поиски народной души. А Есенин, как, наверное, самое трогательное и искреннее дитя русской земли, выразил их в своих стихах.

В следующей части будут рассмотрено творчество поэтов пролетарских групп.



Tags: СССР, поэзия, утопия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments